Публикации

Концлагерь Планета Земля. Заключенный во мне Фриц. Сценарий одной жизни.

Автор - Петрушенко Евгения Леонидовна

Удивительные  вещи происходят со мной всегда и будут происходить вечно. Это привычное романтическое ожидание от жизни я ношу с собой с детства. Оно меня почти не разочаровывало первые сорок лет. Сейчас  совершается некоторый переворот…

Детство. В пять лет я  (или мои родители за меня) мечтаю быть профессором биологии, часами делаю вырезки из научно-популярных журналов, рисую, веду дневник наблюдений, дружу с бездомными собаками, дрессирую на кухне своего кота. В младшей школе я мечтаю о балете (родители безучастно наблюдают), фигурном катании, игре на фортепьяно.  Я, конечно, отличница, командир октябрятской звездочки (смешно, никто сейчас уже не помнит про октябрят!), председатель пионерской дружины, тимуровец. Надо же! И это слово кануло в Лету.  По поручению педагогов помогаю одиноким  старичкам, свожу их с ума своей горячей готовностью выбросить мусор, любовно собранный ими за целую жизнь, накопившийся в их квартирах. Смена пионерского актива в «Артеке» - я и мальчик, в которого готова влюбиться (он красивый, высокий, играет на гитаре), объявлены достойными поездки.  Это высочайшая честь, в лагере восторженное идеологическое безумие, талантливые педагоги, «сохраните на память, товарищи, вы живой уголек из костра». (Храню до сих пор, раз в десять лет случайно нахожу в ящике, показываю удивленным, ничего непонимающим детям). Я уже вожу в коляске дочь, а мои артековские товарищи еще приезжают и останавливаются у нас в квартире на ночь, если им негде переночевать  в Москве. Однажды приезжал отец мальчика из Дагестана, мои родители тепло его принимали, приезжала вожатая нашего отряда. Как-то тогда все проще было и сложнее.

Юность.  Эпопея с КЮБЗом. Я нырнула в жизнь кружка с головой, вся растворилась  в нем: друзья, увлечение наукой, самоуправление, я – ответственная за ведение научной работы кружковцев в зоопарке. Это выборная должность, вызов лживой и мертвой советской бюрократической действительности, походы, путешествия по всей стране, работа наравне с взрослыми, любовь.  Кружок организован для беспризорников в 1924 году на базе зоопарка. История, традиции, романтика военных лет, беспризорного детства, уже других советских не-пионерских лагерей, фанатичная преданность науке, романтическим идеалам 60-ых, идеям товарищества, свободы и  самопожертвования.  Мы ночуем в зимнем лесу у костра, поем песни А. Галича, В. Высоцкого, Б. Окуджавы, В. Цоя. Это какая-то гремучая смесь городского, лагерного, военного фольклора ХХ века. Это похоже на секту. В 14-15 лет, бродя по заповедным местам страны, мы знаем ее родную, пьяную, тупую, немытую, страшную, продажную и  нищую не понаслышке, мы на сто лет старше наших одноклассников и держимся особняком.

Я обожествляю научный подход в познании и переполнена страстным стремлением осознать и описать закономерности социального поведения животных, приблизиться к тайне бытия. Первая премия на Всесоюзном конкурсе им. П. Мантейфеля (дядя Петя из КЮБЗовского эпоса), попытка поступления в МГУ.

Мы только что закончили обучение в  школе и полны грандиозных замыслов. Несчастный случай в горах Средней Азии, смерть  друга у нас на руках, отчаяние  его родителей. Это первое испытание смертью... «Ангел. Я должен их испытать, испытать до крови. Тогда видно будет, что они там такое». «Эрнст. Но подумай, смешно все-таки. Сегодня я здесь, а завтра -  меня нет. А где же я завтра?» Этот опыт не изживается, все следующие мгновения (вот уже скоро 30  лет!) мне кажется, я переживаю как последние. Расставаясь с родными, где-то в глубине души, я каждый раз прощаюсь навсегда. Родители нашего друга сейчас живут в Мюнхене,  мы нежно дружим, собираемся вокруг них кюбзовской толпой или гостим у них семьями, им уже за 80... Я думаю об этой матери, потерявшей сына, хотела бы пригласить ее на наш спектакль в Вену, но мне страшно тревожить ее горе, они и так скоро встретятся.

Молодость. Семейная жизнь. Ребенок, любовь. Гласность, перестройка, путч. «Перемен требуют наши сердца». Бегство из города. Мое неуклюжее хозяйство в заповеднике в центральной части России, скотина, огороды, поля, сенокос, маленькие дети.  Наш дом – покосившаяся черная изба начала прошлого века, брошенная во время оккупации. На чердаке валяются самодельные орудия труда, глиняные кувшины, по неопытности  я не сразу определяю деревянное корыто самогонного аппарата. Время стоит здесь неподвижно, я наяву проживаю воспоминания моей бабушки, девочкой оказавшейся в деревне после революции 1917 года: пара обуви, в магазине только хлеб и комбикорм, почтовая машина приезжает раз в неделю и останавливается за два километра от нашего дома у конторы. Она объезжает весь район, поэтому время ее прихода неизвестно, надо караулить машину, чтобы передать письмо или купить талон, чтобы через телефонистку связаться с мамой. Романтика неустроенной жизни в деревенской глубинке, идеологический переворот в сознании, развал Советского Союза, трудовые подвиги городской девочки в деревне.

Страсть, измены, разводы, новые браки, рождение новых детей. Высшее образование. Смерть мамы, потом брата и папы. «Мать. Вы слышали? Он думает обо мне. Беспрестанно думает обо мне! Но он сомневается, он все время сомневается. Что сделать, чтобы он так не мучился сомнениями?» Неоконченные, неопубликованные рукописи отца. Настроение Франца: «Эта дерьмовая жизнь не имеет смысла, если еще и цепляться за это дерьмо! .. Но я хочу быть смелым – один единственный раз! Я сказал – в жизни? Нет, я имею в виду  в смерти. Я отказываюсь, отрекаюсь завершать мою пьесу!..

Я приговорен – приговорен к жизни. Я приговорен продолжать эту вонючую жизнь, но она не должна оставаться вонючей! Я сделаю ее лучше, сделаю плодотворной, я закончу то, что когда-то начал. И я не кончусь до тех пор, пока этого не сделаю».

Работа. Дети-инвалиды и их родители. Тысяча искалеченных судеб, калеки,  маленькие скрюченные, полуживые, непрерывно страдающие, одинокие, отчаявшиеся, безнадежные. Снова вызов, мелькание надежды, свобода, эйфория, упадок сил. Совершенно новые законы бытия. Все наше самое будничное, простое – послушное тело, соображающая и говорящая голова, наши отношения с внешним и внутренним миром – переоценены как чудо, немыслимая хрупкая ценность. Работа психолога - волшебника-дельфинотерапевта. Неговорящие начинают говорить, неходячие – ходить, и вечный ужас, что кто-нибудь умрет у тебя на руках, но нет, они оживают. Только очень медленно…

А в свободное время бальные танцы, платья, конкурсы, волнения – как будто я девочка на первом балу! Психотерапия, йогатерапия, бесконечная учеба, концерты, путешествия, командировки…

О чем я? О том, что как говорила с горечью моя мама «все у тебя не как у людей». С гордостью и высокомерием  (часто со стыдом и виной) думала о себе: «не как у людей!»

И опять  про  удивительное  и романтическое – пьеса В. Франкла, над которой я плачу, настоящий режиссер и театр в Московском институте психоанализа,  съемки документального фильма, меня вдруг берут в проект, мы репетируем и готовимся к показу в Вене на Международном конгрессе психотерапевтов, на родине Франкла.

И пауза. И что-то меняется во мне и хочется разбираться в собственных чувствах.

Они разные. Сначала очень много тишины, новизны, музыки, пластики, душевной и физической боли. Два дня в неделю, потом три – я не то  в концлагере, не то на небе. У меня новые товарищи, крошечная роль, которая не слишком сначала меня заботит. Я пребываю в страхе смерти, страдании и безвременье, кроме того, я впервые в жизни лишена пола. Все актеры -  женщины и девушки, наши герои – мужчины, но почему-то это совершенно неважно. Некоторым мешают женские жесты, особенно вокруг  прически, ходим, деремся и обнимаемся мы тоже по-женски, за что не без смущения нас ругает режиссер.  Действие пьесы синхронизирует здесь и сейчас, тогда в концлагере и вечно где-то в пространстве. Все это происходит одномоментно,  мы и живем также – в своей жизни и в этом соединении с героем. Это заслуга мужчин – В. Франкла, С. Куцевалова – режиссеров-психологов в нашем концлагере. Постепенно фразы из пьесы перетекают в ежедневную жизнь, вылезают интонации, мотивы…

Сначала мой Фриц мне не особо интересен. Его участие незначительно, он «как все», самый обыкновенный, перепуганный, на что-то надеющийся, ничем не привлекательный. Философы мне интересны и симпатичны, каждый по-своему, я чувствую их как родных, таких разных, неслучайно собранных автором  вместе. Я  вся в переживаниях главных героев, я плачу с ними, зову умершую мать и брата, готовлюсь выносить страдания, поддерживать близких и прощаться навсегда. Мне понятен «тот последний взлет человеческого достоинства», то, как «он борется с самим собой». «Зачем тебе этот героизм? У тебя что, семьи нет?» - этот вопрос для меня риторический. В этом знакомый смысл альтруизма, героизма, моего юношеского идеализма…

Но что мне делать с этим Фрицем?  Я вкладываю эйфорию, аффект сумасшествия в его надежды (Франкл писал про подобные психологические защиты в безнадежных обстоятельствах концлагерей). Тогда Фриц начинает раздражать меня. Я сама себе не верю. Что значит «разве ты не был уверен, что нас ведут в газовые камеры, а приехали в нормальный лагерь»? Рядом с ним Эрнст, с этим все ясно, он близок мне своей иронией, жестким сарказмом, тихой жертвенностью, шутовством на пороге смерти. Я произношу слова «нормальный лагерь» с иронией – и снова не верю, Фриц не умеет шутить убийственно едко, у него все серьезно.  Он на что-то надеется, этот дурак. Его как будто не заботит, «зачем я остался в живых?».

Как психолог я работаю с потерями. Бесконечные привязанности и потери. Потеря работы, отношений, здоровья, собаки, ребенка, матери, мужа, друга, близкого человека. Я много работала с родственниками безнадежно больных людей. Я была с ними в их горе, оно перемешивалось с моим собственным. Я чувствую, что во мне очень много их слез, моих невыплаканных слез, боли, страха, стыда, вины, гнева. Но снаружи, да, пожалуй, снаружи немного похоже на Фрица – беспричинная вера. «А пока ты мне этого не доказал, я уверен, что останусь жив!» Я уверена, что ты останешься жив, говорю я детям, друзьям, клиентам… Пожалуй, с этого началось наше с Фрицем примирение.

Фриц живой. И поэтому ему очень страшно. Это приятная мысль, потому что недавно я с горечью призналась себе и детям, что я вовсе не такая смелая, как им кажется.  Каждый раз, когда они заболевают, уезжают, страдают, лезут в горы, спускаются под землю, бросают институт или работу, влюбляются или теряют любовь, учатся водить машину, летают на параплане, скачут верхом, плавают с дельфинами, носятся на карте, путешествуют в одиночку и т.д., и т.д., я не только радуюсь их смелости и живости, но и боюсь, молюсь, вдыхаю и не могу выдохнуть… Что я не готова, нет, даже думать не хочу… Пусть я такая же как они и делаю то же, но…

Мне нравится быть в центре внимания, особенно раньше,  в молодости, это было необходимо. Восторг всех очаровывать, всем нравиться, все уметь, все знать, быть нужной… Мне нравится вести танцевальные  группы, группы психологической поддержки. Но как я волнуюсь перед началом! В незнакомом месте! С незнакомой группой! На конкурсе, на экзамене, на выступлении я перевозбуждаюсь от волнения,  умираю от глупого ужаса …

Так, страх. Это следующий пункт. Страх мне не сложно сыграть. И притворяться не надо. Жуткие кадры документальных хроник, да мне достаточно и воображения! Мы с Фрицем задыхаемся от страха, дрожим, колени подгибаются, язык не слушается, путаются мысли, тело каменет и остывает. То кровь в голову, то сердце в пятки. Полный телесно-ориентированный набор…

Мне кажется, что в момент отчаяния он молится, по-детски веря, истово… «Кант. А если я вам скажу, что зритель все же есть? Мать (доверчиво смотрит на него). Ну, тогда я вам поверю. Кант. Да, вы должны в это верить, потому что знать этого мы не можем. Мы его не знаем – великого зрителя спектаклей нашей жизни. Он сидит в темноте,  где-то там… Но он смотрит на нас внимательно!»

И одиночество. Философы держатся стайкой единомышленников, даже когда спорят. Братья держатся друг за друга и за мать, Франц – лучший  друг Пауля, у Эрнста есть «молодая жена» где-то, но есть. Про Фрица я не знаю ничего. Он жмется к ним ко всем, но я чувствую его лишним с этой жаждой жизни в аду, там, где «угасание нормальных чувств продолжалось и продолжалось»... Я почти люблю его. Мне нравится думать, что он выживет, за ревом разрывающихся снарядов -  надежда на освобождение, мне не важно, зачем...

Спустя почти два месяца я решаюсь произносить его детские реплики всерьез. Без аффектов, без сарказма, с усталостью и с чувствами – целым морем живых чувств. Как странно! Я играю саму себя.

«Это что же? Ничего не получилось? Небеса не согласились?» - кричит Франц в отчаянии.

Это что же? Я сама себя не знала?  «Я уверен, что останусь жив…» - смешная и смелая  уверенность. Какая нежность и к себе и к людям! И какое облегчение!

Вот так и промелькнет вся жизнь перед глазами накануне премьеры… Вот и подвелся итог этого лета.

Приглашаю вас на спектакль «Синхронизация в Биркенвальде» в Московский институт психоанализа (Кутузовский пр-т, 34) 17 сентября, 4 ноября 2016 года.

Приглашаю на психологические  консультации (очно, по скайпу), в группу психологической поддержки (с элементами психодрамы и телесно-ориентированных техник), в группу танце-двигательной терапии. (Запись по тел. 8903-571-57-41 Евгения. Начало занятий в группах с октября).



Вернуться в раздел Публикации

Члены ГильдииВсе члены Гильдии, желающие разместить любую информацию о себе, о своих интересах, о событиях, в которых вы принимаете или примете участие, свои статьи, рассказы, фотографии, видео,...

Открыть раздел Члены Гильдии
Члены ГильдииВсе члены Гильдии, желающие разместить любую информацию о себе, о своих интересах, о событиях, в которых вы принимаете или примете участие, свои статьи, рассказы, фотографии, видео,...

Открыть раздел Члены Гильдии